— Вот, вот! То-то у нас рассказывали, что в Лисках поляки стоят… Смотрю, кто такой, вроде знакомый… Выросли вы, что ли? Хотя, ну точь-в-точь такой, какой был! Только будто покрепче стали, что ли… Вот привел бог увидеть, не думала, не гадала! И — в Ольшины вернулись?
— Ненадолго… Отпросился из части, посмотреть…
— А на что тут смотреть, боже милостивый!.. Никого нет, одни бабы остались.
— Как одни бабы?
— Да известно… Кого немцы убили, кто в партизанах пропал. А кто остался — те все до одного в армию пошли, когда немцев прогнали. Так что одни бабы…
Вопрос так и вертелся на языке, но что-то не давало спросить. Переждать, переждать еще немножко, оттянуть мгновение, радостное или страшное… Ведь он уже тут, на месте, все равно сейчас узнает.
— А у вас что слышно? Как ребятишки?
— У меня-то? Боже милостивый! Что у меня может быть слышно? Двое младших померло… Ноги, руки у них так опухли, прямо как у утопленников, и померли оба прошлой весной — как раз когда в Паленчицах горело…
Паручиха рассказывала медленно, тягуче, словно думая о другом и искоса поглядывая на Стефека.
— Ну, а как Пилюк Павел?