Ядвига взглянула на часы. Собственно она сделала все, что можно было сделать сегодня. С Марцысем увиделась сразу, как обещала госпоже Роек, с самого утра, и уговорилась еще раз встретиться после обеда, чтобы вместе пойти на вербовочный пункт к Владеку. Ей хотелось посмотреть, как записываются в армию здесь, на месте.
Боже, как недавно и вместе с тем как давно это было, когда Марцысь, Хобот и Сковронский ехали в лагерь дивизии. Какое было невыразимое, не вмещающееся в сердце счастье — Первая польская дивизия. А теперь уже даже не армия, Первая или Вторая, теперь уже просто — Польское войско. И как радостно и странно, что по улицам ходит столько незнакомых ей офицеров в польских мундирах. Ведь было время в Москве, когда она всех польских офицеров да еще скольких солдат знала наперечет… Ведь почти у всякого офицера были дети и, стало быть, у всякого были дела к ней, Ядвиге. Если у офицера не было детей, то они были у его солдат. А теперь встречаешь офицера — и не знаешь, кто это такой. Так много их стало.
Стефека она разыскала сравнительно легко. Сейчас вся Польша умещалась на этом маленьком клочке земли. Здесь были все — и обо всех можно было в конце концов разузнать. Здесь встретились идущие с оружием в руках с востока с теми, кто с оружием в руках выстоял самые тяжелые годы на родной земле. Те, кого она встречала, кого знала в лица и по фамилиям, и те, кого знала раньше только по кличкам, — по легенде, доходившей через линию фронта, через отдаленные пространства и наполнявшей сердце радостью и гордостью…
— Ведь мы не виделись почти год, — сказала она, с волнением глядя на брата. Он опять будто вырос. А изменился так, словно не месяцы, а годы прошли с их последней встречи. В нем меньше было перемен, когда они встретились в Москве, не видясь до того несколько лет.
Листья уже облетели, но еще было тепло. Осеннее солнце светило, будто хотело вспомнить дни минувшего лета. Они сели на скамейке маленького сквера — единственном, пожалуй, спокойном месте в этом городе, где всюду разрешались какие-то не терпящие отлагательства вопросы и где все стремительно куда-то бежали.
С лица брата уже исчезла первая улыбка встречи, и теперь, глядя на него, Ядвига встревожилась. Он не просто повзрослел. Она заметила что-то тяжелое в его взгляде и морщину на лбу, которой раньше не было. Всегда не по возрасту юное лицо Стефека потеряло юношескую неопределенность. Теперь уж никто не сказал бы о нем — мальчик. Это был мужчина. Было в нем и еще что-то, чего она не могла понять, — особенно здесь, в Люблине, где столько людей и она сама были вне себя от счастья.
— А ты, конечно, по делам своих детей? — спросил Стефек.
— Конечно… Зачем же еще? Хочу отправить сюда первую партию.
— Правильно, — сказал Стефек, и она обрадовалась, что он без всяких объяснений понял, что это нужно.
— Это нужно хотя бы для того, чтобы показать, что уже началось, — добавила она.