Стефек ворошил носком сапога сухой красно-желтый лист, снесенный на дорожку ветром.
— Но ты еще вернешься в Москву?
— Конечно. Я уеду оттуда с последним транспортом.
— А здесь тоже будешь заниматься детскими делами?
— Да, детьми, потому что… — Она нагнулась и, опершись подбородком на руки, засмотрелась на желто-красный лист, тихо шелестящий под носком сапога.
— Ах да, ты никогда и не видел его… — сказала она тихо. Стефек как-то неловко взял ее руку и погладил.
Да, теперь она могла спокойно думать о сыночке, о далеком сыночке, которого уже нет. Тогда ей было так страшно, что она оставляет его одного в песке, в чужом, незнакомом месте. Но теперь ведь ни одно место на той земле не было чужим.
Как изменилась с тех пор жизнь Ядвиги! Сколько детей прошло через ее руки, скольких она накормила, одела, скольким помогла научиться тому, чему ее самое научили люди советской земли, — любви к родине!
Смерть сына уже не была теперь раздирающим сердце воспоминанием. Мысль о ребенке приносила покой и тишину, была как привет от него, как его улыбка, как взгляд его темных глаз. Она не чувствовала себя одинокой, у нее была не только поглощающая все силы работа — был и Олесь. Это было ее счастьем. Ее не пугало, что мальчик растет, что постепенно она будет становиться ему все менее нужной, что он начнет жить своей, отдельной от нее жизнью. Ведь это будет новая, прекрасная жизнь, радостная жизнь в новой, прекрасной, счастливой стране!
Ядвига очнулась от задумчивости и искоса глянула на Стефека. Почему он не говорит, был ли в Ольшинах, или нет? Но брат будто отгадал ее мысль.