— Весной я был в Ольшинах.
— Да? — Она даже удивилась, каким далеким, полузабытым прозвучало для нее это слово «Ольшины». Будто не в них провела она почти всю жизнь. Хотя, что важнее — вся та жизнь или последние несколько лет? Подлинная жизнь — та, что только и достойна называться жизнью, — началась в последние годы: в Казахстане, в Москве и здесь, в Люблине. Да и о ком собственно расспрашивать в этих Ольшинах? О Соне? — Стефек скажет о ней сам, если захочет. Что-то мешало Ядвиге заговорить о ней.
— Ну, как там?
— Да что ж… Мамин дом цел, жасмин разросся еще больше. Несколько домов сожжено, но уже начали их отстраивать. Спрашивали там о тебе.
— Кто?
— Многие… Староста, девчата, Паручиха.
— И Паручиха жива? — Вспомнились давно не виданные лица, Ядвига оживилась, заговорила о тамошних людях, о знакомых с детства местах.
— А о Петре Иванчуке не спрашиваешь? — спросил он тихо, глядя все на тот же сухой листок, уже совсем раскрошившийся.
— О Петре? — Ее голос звучал совершенно спокойно. — Правда! Что с Петром?
— Был в партизанах, сейчас в армии. Прости, Ядвига, мне говорили, будто ты… Ну, с этим Забельским, — это правда?