Тогда он умолкал, но все думал свою думу. Ведь всяко могло случиться. Бывает, летом молния ударит. А то и так кто-нибудь мог заронить, — да хоть и сам лесник, ведь курит же он в лесу, хотя это строго запрещено.
Выгоняя корову на пастбище или идя к реке за ракушками, Матус не раз поглядывал в сторону леса. Он стоял темной зеленой тучей, тесным кругом замыкал мир, и лишь нагретый воздух вздрагивал над ним, как натянутая струна. Единственный дымок, — это дым из трубы хуторка Дембы, притаившегося на поляне в глубине лесов, на перекрестке дорог из Остшеня в Руду.
Эта мечта не давала Матусу покоя ни днем, ни ночью. Главное, много ли надо? Все кругом высохло, беспощадно выжжено палящим солнцем. Одна искорка, и золотое пламя взовьется высоко к небу.
Лишь потом уже родилась мысль, чтобы сделать это самому. И с этой минуты старик окончательно потерял покой, был прямо-таки одержим этой мыслью. Он крал спички и ждал удобного случая. Сперва он подумывал было отправиться ночью, но затем рассудил иначе. Днем легче было подобраться к лесу, а лесники ходили и по ночам. Да и Агнешка, хоть спала как убитая, наверняка пронюхала бы, что его нет ночью в избе. Конечно, она не очень-то любила лесников, да и леса ей нечего жалеть — лес господский, — но она не упустила бы случая раз навсегда избавиться от ненавистного свекра. Уж она-то побежала бы с доносом к старосте! Да еще как бы побежала!
И он решил идти днем.
Уже недели три не выпало ни одной капли дождя. Лес, должно быть, сухой, как солома. А в такую жару и лесникам неохота шнырять, как обычно.
Сперва он шел медленно вдоль хлебов, будто собирает щавель на борщ. Потом сразу свернул и нырнул в тень, в зелень, пахнущую смолой и листьями, в нагретый, теплый, безмолвный в эту безветренную пору лес.
Сначала он шел, лишь слегка пригнувшись, но вдруг испугался, что где-нибудь за стволом стоит, притаившись, страж господского достояния. Он припал к земле и подвигался вперед потихоньку, ползком. Ему казалось, что лучше всего сделать это именно здесь, возле просеки. На том самом месте, где он тогда так долго и тщетно ждал ухода лесника.
Было тихо. Где-то посвистывала иволга, золотистая птица лесных опушек. Неподвижно стоял лес высокой ровной колоннадой сосен, кудрявился пеной зеленых дубов, благоухал черникой, папоротником, малиной и всяким лесным зельем без названия и имени.
Дрожащими — не от страха, а от старости — руками Матус набрал пригоршню густо растущей здесь сухой травы. Наломал побуревшего прошлогоднего папоротника, мелких еловых веток и поджег. Почти невидимый в ярком дневном свете огонек спички проник в сушняк, затрещал, пополз вверх, жадно цепляясь за стебельки травы, за застывшие капельки смолы, янтарной росой выступившие на еловых веточках. Матус повернул в руках пучок, чтобы лучше разгорелось, а когда пламя стало жечь ему пальцы, быстро сунул все в сухую чащу и торопливо пополз на четвереньках прочь. Он уже слышал позади веселое потрескивание хвороста и ускорил отступление. Добрался, наконец, до ельника и кинулся бегом, пригнувшись и слыша, как шумно колотится его сердце, словно чужие шаги по устланной хвоей почве.