— Слушаюсь, ваше сиятельство. А… саженцы?
— Ты что, ошалел? Собрать и выбросить! Зачем они? И ни слова мне больше об этом. Пришли ко мне во дворец Марковяка.
— Слушаюсь, ваше сиятельство.
Граф свернул ко дворцу. Окна его ослепительно сверкали, всходило солнце.
Онуфрий предусмотрительно посторонился.
— Онуфрий!
— Слушаю, ваше сиятельство!
— Когда придет Марковяк, впустишь его ко мне. Больше никого. Слышишь?
— Слушаюсь, ваше сиятельство!
Дверь с шумом захлопнулась, заскрежетал ключ в замке. Остшеньский подошел к окну. Отсюда как на ладони видны были остшеньские земли и темные пятна деревень. Там, далеко за лесами, за темной полосой деревьев, — Калины; поближе, внизу, — Мацьков и Бжеги, Вондолы и Рутка. Лицо графа снова исказилось брезгливой гримасой. Опять перед ним, как вечная болячка, — клин узких деревенских полосок, врезающийся в широкие необозримые поля его пшеницы, и растрепанные верхушки ветел, отмечающих принадлежащий крестьянам проток между усадебными прудами. Далеко на Буге чернела маленькая точка — видимо, лодка. С дороги поднялась туча пыли — кто-то ехал на телеге. Мужицкая лодка и мужицкая телега.