— Ты что, молиться собираешься?
— А пусть молится, если хочет, — вступилась за старика Чечориха. — Мешает это вам, что ли?
Евдоким опустился на колени перед дверью и дрожащим, старческим голосом начал:
— Отче наш, иже еси на небеси…
Грохач пожал плечами. За стеной гремели выстрелы и вдруг послышался страшный грохот. Все задрожало, словно дом падал.
— А-аах! — пронзительно вскрикнула Ольга.
Раздались голоса. Шум усилился. Где-то совсем поблизости раздался страшный женский крик. И почти одновременно затопотали шаги, загрохали приклады.
— От дверей! От дверей! — скомандовал Грохач. Они отступили. Дверь с грохотом упала.
Им показалось, что в темноту ворвался светлый день. Соседнюю комнату уже освещал бледный рассвет, испещренный красными пятнами огня. Вся запыхавшись, ворвалась Малючиха.
— Наши, наши! Выходите! — кричала она, плача и смеясь, хватая за рукав Чечориху. — Дети у меня, живые, здоровые… Наши в деревне! Наши в деревне!