— Господи Исусе, господи Исусе, — причитала Стоковская. — Вот уж угораздило тебя идти к пруду! Вот уж покарал нас господь!
— Молчи, глупая! — сурово прервал ее Стоковский. — Понимаешь ли ты, что это значит, когда свидетель есть? Кабы мальчонка раньше сказал, уже бы все по-иному было! Ну, видно, ему совесть покою не давала. Хоть во сне, да сказал.
— Испугался ребенок.
— А чего ж он людей не созвал? Они бы не дали.
— Да не кричи ты на него, еще заболеет! И то уж со вторника едва живой ходит. И удивляться нечему, дитя еще, а тут, не приведи господь… Господи Исусе, господи Исусе, так убить человека!
Стоковский торопливо приводил себя в порядок. За окном ночь уже белела.
— Вставай, Франек. Пойдем к старосте. Сташек, а ты беги на деревню. Пусть народ собирается.
— Да что ты затеял? Ох, Николай, Николай, смотри, как бы беды не вышло.
— Тихо! Ты бы лучше тоже побежала по избам, чтобы люди к старосте шли.
Дверь скрипнула. Звезды уже таяли в бледнеющем небе, темно-красная полоса запекшейся кровью залила восток. Где-то загоготали разбуженные гуси.