Староста сам открыл им двери. Выслушал.
— Подожду полицию. С самого утра должна быть.
— Нечего ждать. Полиция полицией, а пусть и люди все узнают.
— Беспорядки получатся.
— Пусть получатся. Не всякий день графские люди человека камнями убивают.
Староста трясущимися руками застегивал пояс штанов. В голове у него мутилось, не хватало сил протестовать, когда Стоковский вышел во двор и ударил в висящий перед крыльцом металлический круг. Раздался звучный гул, как на пожар, и понесся далеко над спящей деревней. Стоковский ударил еще и еще раз. Заскрипели двери, зазвучали голоса. Полуодетые, с соломой в растрепанных волосах люди сходились к старостовой избе, толпились все гуще. Слышался приглушенный ропот. Весть, сообщенная Виктой и старой Стоковской, уже разнеслась по деревне. Все понимали, к чему идет.
Стоковский, держа за руку побелевшего от страха Франека, и староста стояли на крыльце, возвышаясь над толпой.
— Люди добрые, — начал Стоковский, и толпа тотчас затихла.
— Люди добрые, вы все знаете, как оно у нас было. Застрелили лесники Пашука из Гаев — и ничего им за это не было. Натравили собак на Котаиху, и она выкинула ребенка — ничего им за это не было. Подстрелили Зосю Границкую — ничего не было. Много на них человеческой крови и много слез — и ничего им за это не было.
— А кто моего в тюрьму упек? — крикнула из угла двора какая-то баба.