Они вздохнули и умолкли — костлявая Игначиха, увядшая жена Захарчука, Стасячиха, у которой пухли ноги, и прочие, — все эти хозяйки на четырех, на пяти моргах. У них даже под ложечкой засосало при одном воспоминании о богатстве Стефановичей.
— Вчера опять кабана из-за Буга привезли. Огромный кабанище, пудов двадцать будет.
— Колют и колют, как им жиром не обрастать!
— Рузю, говорят, замуж выдают. В город.
— Да ведь здесь она не выйдет — барыня. Ну, эта хоть работящая.
— Поест вдоволь, да так, что жир по бороде течет, вот сила и появится работать.
Они опять умолкли. Становилось все жарче. Золотой зной стоял над землей. Над верхушками сосен накаленный воздух дрожал мелкой дрожью. Игначиха сдвинула платок с редких седеющих волос.
— Ну и жара!
Они брели по песку, стараясь идти по обочине, поближе к придорожной канаве, чтобы хоть чуточку воспользоваться скудной тенью, отбрасываемой прозрачными, воздушными сосновыми ветвями.
Вдали над лесами уже виднелся тонкий шпиль на костеле. Немного ниже серебряным блеском отсвечивала крыша Остшеньского дворца.