— Погода будет завтра как стеклышко.
— Совсем капусту засушит, никакой жалости нет у бога…
Они медленно укладывались. Было тяжело от переполненных желудков. Матусиху душило в груди, сердце колотилось часто, тревожно. Муж громко храпел. Владек стонал во сне.
Чтобы скорей шло время, она еще раз прочитала молитву. Было невыносимо жарко. «Все от этого мяса», — подумала она, и ее даже затошнило. Тем не менее она вспомнила, что надо будет вытащить несколько бураков и на ребрышках сварить борщ.
Она повернулась на другой бок. В избе посветлело, и вдруг всю ее серебряным потоком залил лунный свет, ледяной столб, упавший сквозь стекла. На нем обозначился черный крест рамы и тень стоящей на окне фуксии.
«Ну и светит! — подумала женщина и вздохнула. — Хуже спится, когда в комнате так светло».
Лапай непрестанно лаял. Этот пес мог лаять даже на тень от куста, на пошевельнувшуюся на насесте курицу.
«Надо бы другую собаку», — лениво подумала она, как думала уже, наверно, с год. А Лапай все оставался в своей будке.
Серебряный столб двигался по комнате все дальше, переходил от печки к стене, пересчитывая все щели в полу. Но когда он добрался до кровати, Матусиха уже спала тяжким, мучительным сном, полным видений и кошмаров, о которых потом не вспомнишь, — их стирает бледным пальцем рассвет, безвозвратно зачеркивая в затуманенной тяжелым сном голове.
Утром они снова ели мясо — много, жирно, вознаграждая себя за все времена недоедания. Агнешка даже свекра не попрекала, не считала каждого куска, который он клал в рот. Сытость наполняла сердца какой-то доброжелательностью, притупляла озлобление вечной нищеты и голода. Владек поминутно бегал за сарай и долго кряхтел там, но тут же возвращался к миске и опять ел.