Хмелянчук стоял в сторонке, беспокойно оглядывал лица крестьян и что-то обдумывал.
— К чему мне вам говорить, как было?.. Каждый сам лучше знает… Человек работал до кровавого пота, а что с того имел? Ничего!
— Правильно говорит, — объявила Паручиха и энергично утерла нос.
— Тише! — возмутился Совюк.
— Голод, нищета и полицейская дубинка. И тюрьма… Ребятишки мерли каждую весну…
Женщины всхлипывали. Семен возвысил голос:
— Ну, это кончилось. Коммунистическая партия… Советский Союз…
Он говорил запинаясь, но сам не замечал этого.
— Теперь мы свободные люди. Раз навсегда свободные люди. Хозяева на своей земле. Кончилась и полицейская дубинка и нищета. А сегодня получаем мы от советской власти землю, которая служила пану, а он ее, может, и раз в три года не видел. Теперь она будет наша. Мы ее обработаем не для пана, а для себя. Мы ее вспашем, засеем не для пана, а для себя.
— Так оно и будет, — тихо сказал кто-то в толпе.