— Так вот, люди добрые, товарищи, общество, будем делить землю. Панскую землю — тем, кто ее не имел, тем, кто имел мало, тем, кому она полагается.
— И коров, и коров тоже, — тревожно напомнила Паручиха.
— И коров, и лошадей, и все. По справедливости, что кому полагается.
Он потерял нить. Овсеенко выступил вперед:
— Все?
— Вроде все. Только, я хотел еще сказать… Что, значит, Красная Армия… И мы… И за советскую власть…
— Конечно, за советскую власть, уж это так! — громко поддержали Совюки.
Семен сошел с борозды в толпу. Его сменил Овсеенко. Он говорил долго и учено. Крестьяне и не пытались его понять. Глаза их озабоченно бегали по просторному жнивью, по изрытым картофельным полям, по полоскам, где лежали еще рыжие снопы гречихи. Мысленно переводили то, что видели на планах, на понятный язык полос, моргов, полугектаров, гектаров, десятин.
Кончил, наконец, и Овсеенко. Смешанным, нестройным хором раздались возгласы — один, другой. Потом началась дележка.
Паручиха семенила рядом с Овсеенко и поминутно хватала его за руку.