Солнце скрылось за горизонт. Пылало багровое небо! Володя с матерью, молча, в тяжелом раздумьи, подъезжал к Старому Карантину. С горечью смотрел он на пылающий небосклон. Ему казалось, что вся земля охвачена огнем. Когда сумерки сгустились, пламя стало еще явственней, оно переместилось на землю: это горели крымские города и села.
Чем ближе к поселку, тем отчетливее был слышен грозный гул. Где-то недалеко, за Камыш-Буруном и Александровкой рвались снаряды. Володя внимательно прислушивался. «Медлить нельзя, — подумал он, — сегодня же нужно поговорить с дядей Ваней».
В доме Грищенко, как и во всех домах керчан, было темно и грустно. Горел тусклый огонек коптилки. Когда Володя с матерью вошел в дом, Ваня Грищенко, сын Ивана Захаровича, друг и сверстник Володи, вскочил с места.
— Володька приехал! — воскликнул он и кинулся навстречу.
Володя осмотрелся кругом. Ивана Захаровича не было дома. «Неужели он уже ушел?! — подумал Володя. — Но Ванька дома, а он не такой, чтобы быть здесь, когда его отец уйдет партизанить».
— Где твой батька? — спросил он Ваню.
— Куда-то ушел. Он сейчас приходит поздно.
Володя кивнул Ване, и они выскользнули за дверь.
Поселок был мертв. В окнах — ни одного огонька. Далеко в высоте слышен был противный гул «Юнкерса». Лучи прожекторов, прорезая густую темноту, шарили по небу.
— Что будем делать, Ванька? — спросил Володя.