— Хочу я, мой друг, отдать Северина в ученье… что ему бить баклуши дома? — говаривал иногда Петр Ильич жене.
— Позвольте спросить, какому ремеслу хотите вы учить его?
— Не ремеслу, а наукам, мой друг. Отдам в казенную гимназию, попрошу князя…
— Этого никогда не будет, чтоб мой сын был в гимназии!
— Да что ж тут худого?
— Напротив, все прекрасное, да не для моего сына.
— Как хочешь. Пусть будет сын твой дураком!
— Во всяком случае будет умнее вас.
Чтоб избежать бури, Петр Ильич тихо, не говоря ни слова, выкрадывался из комнаты. Время проходило, состояние Петра Ильича не поправлялось: для глухого не две обедни. Горе Евлампии Федоровны истощалось, как дождевое облако. Северину настало двадцать лет, а он еще ходил в курточке. Отец и мать привыкли считать его необходимым в доме, вроде прислуги, по недостатку слуг; притом же сын всегда вернее и исправнее всякого раба. Северин, то прочти папиньке какую-нибудь мелкую печать, то подай маминьке скамейку под ноги, то кликни Прохора, то позови Настьку, и, следовательно, Северин нужен: без него некому было прислужить папиньке, когда маминька в торжественные дни посылает Прохора разнести по Москве около 200 визитных карточек; без него некому было прислужить маминьке, когда Настя едет на реку или идет в баню.
— Как ты думаешь, мой друг, — скажет иногда Петр Ильич, — пора бы отдать сына в службу?