Мечилий, опасаясь и за свою роскошную виллу, которая лежала на пути Аттилы, тем охотнее принял поручение, и успел. Феодорик не мог устоять против мудрых представлений своего друга.
Где поля Mauriacii, или Catalaunici, на которых Аттила сосредоточил свои силы, наверно неизвестно. Но до этого сосредоточения сил случилось еще следующее произшествие. По объявлению латинских легенд, Аттила был необыкновенно как прост в военном деле. Обложив Орлеан, называвшийся в то время Genabum, 500-ми тысяч, с Апреля месяца до половины Июня, он бил в стену бараном, покуда осажденные не увидели с дозорной башни, взвивавшуюся по дороге пыль, блеск Римских орлов, и развевающияся знамена Готов, которые, по Григорию Туровскому, ad civilatem accurrunt. Это внезапное появление, само собою разумеется, должно было поразить и Аттилу и все 500 тысяч его войска. Началась битва подле моста и в городе. Гонимые из улицы в улицу и поражаемые камнями из окон домов, Гунны не знали что делать — пе savaint que devenir; но Аттила однакоже нашелся: затрубил к отступлению, и «таков был, говорит Тьерри, день 14-го Июня, спасший просвещение Запада от конечнаго рушения.»
После этого счастливаго дня, когда Римляне и Готы, общими силами, спасли и просвещение и Орлеан, от какого нибудь передоваго отряда, Аттиле никто не мешал сосредоточивать свои силы, или при Méri-sur-Seine, которое Тьерри, следуя мнению Valois, утвердительно называет Mauriacum; или при Шалоне (Châlons), который столь же утвердительно все называют Саtalaunum; или между тем и друтим, при Фёр-Шампенуа; или при каком нибудь из многих Châtillons; или наконец, как полагают некоторые, при Moriac, в области Арвернской у подошвы гор Cantal, близ виллы и теплицы Мечилия.
История не знает положительно, где и как было дело, и кто его выиграл; но за то подробно знает, чтò происходило не только в шатре, но и в душе Аттилы.
Во первых, он провел всю ночь в страшном, невыразимом безпокойстве и волнении духа; ([345] ) во вторых, гадал у какого-то пустынника, и неудовольствуясь его предсказаниями, где то добыл шамана, заставил его вызывать с того света души покойников, и, сидя в глубине своего шатра, следил глазами за его безумным круженьем и вслушивался в его взвизгивания. ([346] )
Неудовлетворившись и вызовом теней, исторический Аттила начал разлагать внутренности животных и разсматривать кости баранов. Кости предвещали ему не победу а отступление. Наконец обратился к своим придворным жрецам. Жрецы порадовали его несколько, объявив, что по всем знамениям, хотя победа будет не на стороне Гуннов, но за то неприятельский вождь погибнет в битве.
Словом, Аттила исполнил все в угоду своему историку, чтоб походить на Монгола, хотя наружность его описанная Иорнандом по сказкам — средний стан, грудь широкая, голова большая, глаза малы, борода редка; седыя волоса жестки, нос вздернут, лицо смугло, — столь же походила на Монгольскую, сколько по описанию Льва Диакона дикая, мрачная наружность Святослава, который также был средняго росту, плечист, курнос, глаза голубые, следовательно небольшие, борода бритая, и длинные висящие усы, которые можно было принять за бороду Конфуция.
По предсказаниям, Аттиле не следовало бы вступать в сражение для верной потери сражения; но вероятно ему хотелось по крайней мере убить Эция, котораго он ненавидел. И вот, после томительной ночи, на утро, Аттила исполчи дружину свою, и вста с Кыянами впереди, именно для того, замечает Иорнанд, что в средине безопаснее.
В числе многочисленных полков подвластных ему народов, составлявших крылья рати, по сказаниям же Острогота Иорнанда, особенно были замечательны Остроготы Велемира, Тодомира и Видимира, и безчисленные дружины Гепидов ([347] ) под начальством Ардарика.
«Из всех подвластных князей (reges), пишет безпристрастный по собственному его уверению Иорнанд, ([348] ) Аттила предпочитал Велемира и Ардарика. Велемира за ненарушимую преданность, ([349] ) а Ардарика за верность и ум. Следуя за Аттилой против Визиготов, своих сродников, они оправдали его доверенность.»