– Кто эта девушка, которую мы встретили и которой вы кланялись? – спросил Рамирский.
– Какая девушка? это не девушка, – отвечал Чаров, раскинувшись на диване с улыбкой самодовольствия.
– Не девушка? – проговорил Рамирский, взглянув на Чарова и невольно содрогнувшись.
– Какая же девушка! дама en forme[258]. Вот эта тухлятина, что с ней шел, ее муж… у-урод!…
Толпа молодежи захохотала. Подобные выходки Чарова тешили всех.
Рамирский невольно припомнил отвратительную наружность, высказывающую явно нечистую душу официального лица, представил себе судьбу молоденькой незнакомки, и ему стало страшно за нее.
– Правда, – сказал он на слова Чарова, – посягать на счастие жизни то же преступление, что посягать на самую жизнь. Поражать кинжалом и напоять медленно действующим ядом – то же убийство.
– Ага! – крикнул Чаров, – что, правду я сказал?… Поедем.
Во всю дорогу Чаров с досады и нескольких бокалов шампанского заносился на словах, и как ни желал Рамирский узнать его отношения с Нильской, но никак не мог извлечь смыслу из его апофегм[259].
– Не правда ли, что чудо? а?… У-урод, черт его носит!…