– Пойдемте-ка опять к беседке.
– Это ужасная должность! – сказал Рамирский, уставший ходить за бросающимся во все стороны Чаровым.
– А! – вскричал, наконец, Чаров, встретив двух дам, подле которых шагало какое-то официальное, важно вздутое и пренеуклюжее эзопское лицо[257].
Рамирский взглянул на молоденькую даму, которая очень скромно, мановением головы, отвечала на поклон Чарова, окинув и его быстрым взором.
– Уурод! Черт его принес! – проговорил Чаров с досадой, – allons, mon cher, в галерею пить чай.
– Я сейчас приду, – сказал Рамирский, – мне хочется послушать оркестр Германа; я сяду.
– Ну, я не филармон, – отвечал Чаров, уходя.
Рамирский несколько раз обошел круг, несколько раз встретил молоденькую даму, которая поразила его своей наружностью; ему казалось, что она явилась посреди людей из другого, лучшего мира.
«Это должны быть отец и мать ее, – думал Рамирский, смотря на чиновное лицо и пожилую женщину, – неужели Чаров женится на ней?»
Стало смеркаться; незнакомка исчезла, и Рамирский задумчиво пошел в галерею, где Чаров бушевал уже в кругу приятелей.