Приехал к нему от греческого императора калокир поздравлять с победой, утвердить любовь между Греками и Руеью, положить ряд о разделе Болгарии и писать речи на хартию…[34] Никифор назначил калокира правителем той части Болгарии, которая достанется по договору Грекам.
— Ступай к царю своему, — отвечал Святослав, — скажи ему, что чужого наследия не поделю с ним. Пусть шлет с честью в Преслав сына Петрова, Бориса, и будет он нам обоим не противник, а друг и союзник.
Никифор не мог противиться требованиям Святослава.
Он не имел ни сил, ни средств, ни желания ополчиться на внешнего врага: его внимание было устремлено на личного врага, которого он видел в военачальнике Цимисхий.
Победы Цимисхия в Азии над Сарацинами прославлялись народом, имя его гремело в песнях и стало страшно Никифору, который припоминал, что подобная же слава и победы над Сарацинами открыли и ему путь к престолу, видел охлаждение к себе народа и что-то недоброе в безмолвной покорности всех окружающих: счастие Никифора было на исходе.
В этом положение дел желание Святослава было исполнено беспрекословно: Борис с братом своим с честью был отпущен из Царьграда. Боляре и народ встретили его на краинах царства, а дружина несла на щите к Преславу, где ожидали его русский князь и все священство.
Пораженный сходством Бориса с изображением сестры его, Райны, Святослав крепко обнял его как брата и как хозяина ввел в палаты королевские.
— Теперь я твой гость, Борис, — начал он, переступая порог престольной палаты, но слова его замерли на устах. Лик королевны Райны снова сидит на пристольце. Вот он ожил и с криком: "Брат мой!" — бежит навстречу Борису и бросается в его объятия.
— Князь великий, Святослав, — кто-то говорит Святославу, — ты сдержал слово свое, и королевна сдержала свое. — Но он ничего не слышит; в первый раз в жизни он счастлив и начинает чувствовать в себе полноту жизни.
— Брат, Борис, — сказал он наконец, — пусть и сестра твоя, королевна, меня не чужим называет.