«Мм. Гг., удостоивая меня лестным званием члена, вы раздуваете незаметную искру той способности, которою одарила меня природа. Я не осмеливаюсь считать себя достойным вашего внимания за первый мой опыт на поприще отечественной литтературы…»
На этом слове Поэт приостановился.
— Не будет ли правильнее сказать: на поприще отечественной словесности? — подумал он. — Черт знает! никак не пойму разницы между этими двумя словами!.. Я все думал, что литтература, если не совсем то же, то почти то же, что по-русски словесность?
Не постигая еще ухищрений законодательных в словах: литтература, изящная литтература, словесность, изящная словесность, Litterature — belles lettres, беллетристика и т. д., — Поэт шел задумавшись и смотря в землю, вдоль Невского проспекта. Тело его — как конь, неуправляемый дремлющим седоком, сворачивает произвольно в знакомые ворота — своротило в сторону, поднялось по лестнице, вошло в книжную лавку, взяло в руки сырой печатный листок… Глаза пробегают уже по строчкам; но мысли заняты еще исследованием различия между литтературой и словесностью.
— А, здравствуйте! — сказал кто-то, входя, в лавку: вероятно, это был также литтератор высшего разряда. — Что, читали? Ну, как вас отделали!
— Что такое?
— Разбор ваших стихотворений…
— Читал… но мне кажется, это уже слишком…
Поэт хотел сказать: лестно для меня; но литтератор перервал его речь.
— Да-да, именно слишком: вы этого не стоите. Порфирий вспыхнул от подобного замечания, сказанного ему в глаза.