Не успели еще усталые лошади мои сделать нескольких шагов между длинными строями лавок, и уже потомки Израиля обсыпали мою бричку и набросали в нее всего, что по догадливости своей они считали нужным мне продать. Что было мне делать? Лошади мои, как будто подкупленные жидами, стали, и я должен был выслушать цену товаров: – Батист, батист! – кричал рыжий еврей, – ganz gut. fain![480], восемь червонцев за штуку! – Голландское полотно! – кричал другой, с витыми пейсами, – äch! fünf Dukaten Stuck[481]! Сукно Sedan, пятнадцать левов локоть. Шаль! бур-де-суа! четыре червонца! кэртс ди вист ку карикатурь[482]! опту-спре-зечи лей! кумпара, кумпара, боер[483]! Kausen Sie, kausen Sie, mein lieber Herr[484]!
– Сараку-ди-мини[485]!
CCCXV
На улице-маре, против дома Пашкана, в котором жил главнокомандующий, была отведена мне квартира. После восьмимесячной кочевой жизни в пустынях булгарских широкие диваны бояра Ионы Некульчи-Муто показались мне нежнее дружеских объятий. В одно мгновение я успел на каждом из них присесть, прилечь, свернуть под себя ноги а la turc[486], развернуть, протянуться и быть во всех положениях лени, неги и спокойствия.
Бот и чемодан мой! и он порадуется спокойствию, и ему протерли бока.
Денщик и суруджи вдвоем
Втащили в комнату мой дом.
Суруджи
– Хэ! маре драку! [487]