— Ты забываешь, Эриксен, что капитан не велел нам отдаляться от экспедиции на слишком большое расстояние. Мы должны остановиться здесь.
Эриксен с насмешкой взглянул на Нороса.
— И ты воображаешь, что чьи бы то ни было приказания могут остановить меня? Да знаешь ли ты, что, несмотря на все свое утомление, я готов идти еще целую неделю без сна и без пищи, лишь бы убедиться в том, что мы действительно на краю льда.
— И потерять силы и здоровье.
— Хотя бы жизнь, лишь бы увидать, наконец, воду и землю.
Норос, несмотря на свою молодость, был гораздо рассудительнее и хладнокровнее Эриксена, но на этот раз желание удостовериться в том, что действительно они достигли края ледяных полей, взяло верх над благоразумием.
— Я слишком хорошо знаю твой характер, Эриксен, и даже не пытаюсь спорить, — сказал он, — но предупреждаю тебя, что с наступлением темноты я распрягаю сани и разбиваю палатку, хотя бы мне пришлось даже вступить с тобой в драку. Если ты не жалеешь себя, то подумай по крайней мере о собаках — они изнемогают.
Вместо ответа Эриксен потрепал Тоби по мохнатой голове, как бы говоря: «Мы не сдаемся ни на какие убеждения, не правда ли, Тоби?»
Еще два часа пути, пути гораздо более тяжелого, чем весь проделанный за день: лед под ногами матросов сделался более рыхлым, и чаще и чаще стали попадаться трещины. Но все же, несмотря на то, что сумерки уже начали спускаться на океан, глазам их стало открываться давно невиданное зрелище. Края ледяных полей как-будто обрывались, и широкое водное пространство простиралось перед ними, куда только достигало зрение.
Тогда оба матроса, как бы по взаимному уговору, обернулись друг к другу и молча обнялись. Надежда, настоящая живая надежда переполнила их сердца.