Матросы отправились в путь, сопровождаемые заздравными возгласами остающихся. Казалось, и те и другие уговорились до последней минуты не терять надежд.
Снег и снег кругом. Метель то дико завывает, крутя белые снежные облака, то затихает у подножья береговых гор. Река замерзла, не слышно никакой жизни на много верст кругом. Норос и Нидерманн идут наугад. Карта капитана не дает почти никаких указаний, а снежная метель перепутала все дороги. Чтобы добраться до назначения, надо держаться русла реки и таким образом зачастую удваивать и утраивать расстояние. Уже на второй день пути ужасная слабость охватила обоих. На завтрак— крошечный кусок собачьего мяса, на ужин— несколько капель алкоголя; а пройдет два, три дня, и у них не будет даже этих жалких запасов.
Под вечер второго дня Нидерманн забрался на пригорок, чтобы оглядеть с вершины окрестности. Норос стоял внизу. Вдруг Нидерманн начал делать ему знаки рукой, указывая на ружье. Норос вбежал вслед за ним на пригорок.
Саженях в трехстах от них паслось стадо оленей. Их было голов 12. Одни отрывали траву из-под снега, другие стояли на часах, а некоторые отдыхали, лежа на земле. Норос затрепетал. Один из этих оленей, убитый ими. спасет не только разведчиков, но и весь отряд, к которому они немедленно вернутся, нагруженные мясом. Он подал ружье Нидерманну.
— Я не могу, — сказал он, попробуй ты.
Нидерманн, никогда не терявший хладнокровия, снял тогда свое тяжелое платье, чтобы двигаться с большей свободой, и полез к животным по снегу. Норос закрыл лицо руками… сердце его билось.
Нидерманн уже в 100–150 саженях от стада… Вдруг один из оленей заметил его, закричал, и вспугнутое стадо бросилось прочь со своей стоянки. Нидерманн вскочил на ноги и послал вслед убегавшим три пули, уже дрожавшей от волнения рукой. Все было напрасно, олени исчезли в снежном тумане.
Когда он, смущенный и убитый, обернулся, Норос лежал, зарывшись головой в снег, и все тело его сотрясалось от рыданий.
— Я все сделал, что мог, — тихо сказал Нидерманн, — видно не судьба!