— Зачем? — сказал он и снова закрыл глаза.
Тогда в глубоком отчаянии Нидерманн упал на колени около товарища. Все погибло! Теперь больше нет надежды! Ему остается только лечь рядом с Норосом в снег и ждать смерти. О, если бы она пришла поскорей! Он оглянулся по сторонам, как бы призывая эту желанную смерть, и вдруг… Что это? Неужели это игра расстроенного воображения? Саженях в трехстах от него — небольшая избушка, полузанесенная снегом. Жилье или по крайней мере убежище от холода. Как он мог не заметить ее раньше?
Нидерманн нагибается над Норосом и отчаянно трясет его за рукав.
— Нор! Нор! Жилье, избушка!
Норос ничего не отвечает, он закрыл глаза, ему уже ничего не хочется, кроме смерти.
Тогда Нидерманн напрягает свои последние силы и поднимает товарища на плечи.
Правда, он уже не тяжел, этот полускелет, но для Нидерманна это непосильная тяжесть. Он спотыкается, падает, вновь поднимается и все же идет… идет.
Наконец, он у хижины, он отворяет дверь, и первое, что ему бросается в глаза, — это висящая в углу хижины связка сушеной рыбы. Рыбы, покрытой плесенью, ссохшейся, испорченной, но все же рыбы, пищи! Они спасены!
Ужин у костра, в избушке, которая кажется необычайно уютной после снежного поля, возможность просушить одежду, видеть в глазах Нороса вновь появляющийся огонь жизни, слышать его слабый голос: «Спасибо, друг, без тебя моя песенка была бы спета»… Все это счастье для Нидерманна, но счастье, которому нельзя отдаться, счастье, которого приходится стыдиться благодаря тому, что неотвязная мысль сверлит в мозгу: «А что там, в отряде? Живы ли? Мы здесь отдыхаем, а они… нашли ли они хоть что-нибудь для утоления голода?» И, несмотря на нечеловеческую усталость, ему хочется идти дальше, дальше за людьми, за помощью.
Рано утром собрались было снова в путь, но, когда они стали приготовляться к дальнейшему походу, Норос вдруг почувствовал себя до такой степени слабым, что поневоле пришлось отложить всякое попечение о дальнейшем походе.