Опять помолчали, глядя в глаза друг другу.
— Значит, он за народное дело, не за царское?
— Выходит, что так, потому и мы с ним.
Евстигней поклонился Ваньке в пояс.
— Спасибо тебе, Иван Лексеевич, развязал ты мою душу.
Евстигней собрался уходить, по Ванька остановил его за руку.
— Стой, — сказал он, теперь я тебе слово скажу. В избе у меня атаманы собрались, судят и рядят, чтобы всех покончить, кто против дела пойдет. Тебе, брат Евстигней, не больно-то доверяют. Поразмысли, с нами ты илы против нас. Как душа твоя тебе скажет? Если боишься — уходи прочь, я тебя так и быть, за твою прямоту и душевность из крепости выпущу.
Евстигней вырвал свою руку из руки Ваньки и взглянул на него неожиданно смелым взглядом.
— Ты меня, Иван Лексеевич, трусом почитаешь, — сказал он, да я по сию пору и в самом деле трусом был, потому что не знал, для чего и храбриться мне. Ну, а теперь сам увидишь. Ты мне объяснил, я понял, а кто из нас лучше умереть сумеет, то время покажет. Будет тебе нужда, приходи к Евстигнею, а хочешь, хоть сейчас казни меня за то, что темен я. Твоя воля.
Ванька, покачивая головой, с улыбкой поглядел вслед удалявшейся фигуре Евстигнея.