— А ну тебя! Делай, как знаешь!
И Евстигней бежал в амбар, точил, стругал, копал, потел и всем проходящим мимо улыбался заискивающей улыбкой и старался рассмешить и задобрить болтовней и шутками.
К осени умерла и мать, и Евстигней остался хозяином. От прежнего достатка сохранилась только просторная изба, которую Евстигней ни за что не хотел продавать, повторяя:
— А вот вернутся братцы — они и прикажут. А я уж как-нибудь постараюсь.
Но, как он ни старался, все приходило в упадок. Помогать Евстигнею охотников в деревне не было.
— Все равно, что в прорву валить, — говорили соседи, — все одно, ему теперь не справиться. Продал бы избу, шел бы в батраки — самое хорошее дело.
Евстигней, казалось, боялся всех: боялся недавно прибывшего коменданта, которому то и дело попадался на глаза со своей постоянно растерянной улыбкой, боялся господ офицеров, старшину, писаря, попа, соседей, поглядывавших на него косо, а больше всего боялся своих братьев, которых почему-то ожидал с часу на час.
Глядя на свою истощенную, кривоногую лошаденку, на покривившиеся ворота и облупленную стену, он всплескивал руками и бормотал про себя:
— Ай, ай, ай, вот беда! Что братцы-то скажут!
