Мятеж этот заключался в том, что казаки не согласились послать отряд из своей среды для поимки бежавших из России калмыков. Присланный из Оренбурга для расследования дела генерал Траубенберг главных зачинщиков отказа наказал плетьми, обрил им бороды и под конвоем отослал в Оренбург на регулярную службу. Среди наказанных были и братья Евстигнея.
С этого часа как-будто все обернулось против семьи. Вместе с казацкой вольностью исчезли достаток и прежнее согласие. Начальство косилось на отца и брата бунтовщиков. Налоги и непосильные работы подорвали налаженное хозяйство. В доме не хватало рабочих рук. Евстигней еще с детства был слаб здоровьем, а тут, когда забрали в солдаты младших братьев, отец не мог без раздражения смотреть на его неловкие попытки заменить их. Он не мог вспоминать без горечи своих высоких сильных молодцов, которые теперь по жестокому приговору начальства вдали от него несли постылую царскую службу.
У матери Евстигней был тоже нелюбимым сыном — он ничего не видел от нее, кроме презрительных взглядов и таких окриков:
— Ну, где тебе! Сидел бы уж на месте, постылый!
Но у Евстигнея был такой характер, что чем больше на него кричали, тем больше он старался угодить. Он суетился, бегал по избе и в поле, всегда готовый на всякую услугу. Он так привык к всеобщему презрению, что ни на кого не обижался и, казалось, охотно выставлял себя на потеху. В деревне не доверяли ему.
— Не серьезный мужик, — говорили бородатые казаки, глядя на его юркую беспокойную фигурку.
Евстигней лишился семьи в один год. Отец, который любил рыбачить, утонул весной в Яике, в половодье. Даже тела его не удалось найти, а лодку прибило к берегу ниже по течению, совсем разбитую.
Мать Евстигнея — было ей тогда уж лет шестьдесят — с этой поры стала слабеть и хворать. Она и к работе остыла. Все сидела на завалинке, печально качая из стороны в сторону седой головой. Евстигней один старался своими силами поддержать разрушающееся хозяйство. При жизни отца он до того привык не иметь собственной воли, что теперь и вовсе потерялся. За советом не к кому было пойти. Он бежал к матери, останавливался перед ней, взлохмаченный, чудной, с вытаращенными глазами.
— Матушка, а матушка, амбар того гляди завалится. Подпереть надо!
Мать безучастно махала рукой.