Около полуночи несколько выстрелов раздалось по направлению к замку.
Начальник со штабом поднялся на башни и с полчаса прислушивался к отдаленному шуму города.
На утро шумящие толпы окружили Бастилию. Подъемные мосты были подняты, пушки угрожающе смотрели на город.
Угольщик, бывший солдат, выступил с топором в руках, взобрался на крышу небольшого сторожевого поста, стоящего поблизости от первого под'емного моста, и под градом пуль, которые тотчас же посыпались на него с башен, начал спокойно работать, разрезая, разбивая цепи, и заставил мост опуститься. Толпа прошла и очутилась во дворе. Выстрелы из бойниц и башен встретили наступающих. Отстреливаться было невозможно, так как защитники крепости были невидимы. Началась неравная борьба; осаждающие, ничем не защищенные, ложились под пулями швейцарцев; однако никто не говорил об отступлении; толпа шла неудержимо на приступ каменных башен, как бы веря, что своей смертью сумеет опрокинуть их.
И действительно, в четыре часа офицеры гарнизона пришли к де Лонэ, умолять его сдаться. Несмотря на могущество крепости, все чувствовали, что победа народа предрешена, казалось, весь Париж поднимается против Бастилии.
Де Лонэ, который чувствовал невозможность пройти сквозь толпу осаждающих, пришла в голову жестокая мысль взорвать на воздух крепость со всем гарнизоном. Сто тридцать пять боченков пороха подняли бы на воздух Бастилию и разрушили бы треть Парижа. Он взял факел и побежал к погребам. Два офицера помешали ему, преградив штыками дорогу. Со своей стороны швейцарцы вступили в переговоры с осаждающими. В пять с половиной часов вечера пушки были опрокинуты и выкинут белый флаг.
Толпа ворвалась в Бастилию. Герои, овладевшие неприступной твердыней, хотели стереть с лица земли самое воспоминание о ней. Наверху на башнях отрывались камни, разбивались пушки. Победители кинулись к камерам освободить заключенных. Некоторые узники, испуганные шумом, хотели защищаться; освободители выламывали двери и бросались к ним в об'ятия.
Но в одной из камер, которую взломали последней, нашли странного старика, который, сидя на полу, безучастно глядел на вошедших; он был совершенно лысый, без зубов и долгие болезни изуродовали его лицо.
Он не понимал происшедшего, как ни старались раз‘яснить ему его. Он был очень слаб и близок к помешательству.
— Как вас зовут? — спросили его.