— А у религии — свои мученики, — откликнулся шотландец.
— Вы миссионер? — спросил доктор.
— Я священник миссии лазаристов. Вас мне послало небо. Но моя жизнь кончена. Расскажите мне о Европе, расскажите о Франции, — ведь уже целых пять лет я ничего не знаю о своей родине.
— Пять лет! Один среди этих дикарей! — воскликнул Кеннеди.
— Это души, которые нуждаются в искуплении, — ответил молодой священник. — Это братья, дикие и невежественные, которых только церковь может наставить и цивилизовать.
Фергюссон долго рассказывал миссионеру о его родной Франции. Тот жадно слушал, и такие слезы струились по его щекам. Время от времени он брал в свои лихорадочно горящие ладони то руки Кеннеди, то руки Джо и пожимал их. Доктор приготовил больному несколько чашек чаю, и тот выпил их с наслаждением. Бедняга почувствовал некоторый прилив сил, смог приподняться и, видя, что он несется по ясному небу, даже улыбнулся.
— Вы отважные путешественники, — начал он, — ваше смелое предприятие завершится благополучно; вы–то увидите ваших родных, ваших друзей, вашу родину, вы…
Несчастный так ослабел, что его пришлось сейчас же снова уложить. Несколько часов он находился в состоянии полной прострации, похожем на смерть. Фергюссон не отходил от него и не мог сдержать своего волнения: он чувствовал, что эта жизнь уходит. «Неужели, — думал доктор, — мы так скоро потеряем того, кого вырвали из рук мучителей?» Доктор снова перевязал ужасные раны и принужден был пожертвовать большей частью своего запаса воды, чтобы освежить пылающее в лихорадочном жару тело страдальца. Вообще он самым нежным и разумным образом ухаживал за ним. К французу мало–помалу возвращалось сознание, но, увы, не жизнь.
Умирающий прерывистым голосом рассказал доктору свою историю. Когда он начал, Фергюссон попросил его говорить на родном языке:
— Я понимаю его, а вас это менее утомит.