— Да помилуй, Самуэль, были бы хоть какие–нибудь признаки этого! — возразил Кеннеди.
— Ну, что же, — отозвался доктор, — мне и кажется, что барометр чуть–чуть понижается.
— Ах, Самуэль! Да услышит тебя небо! А то ведь мы прикованы к земле, как птица с поломанными крыльями.
— С той только разницей, дорогой Дик, что наши–то крылья в целости, и я надеюсь еще ими попользоваться.
— Ах, ветра бы нам, ветра! — воскликнул Джо. — Пусть бы он донес нас до ручейка, до колодца: нам больше ничего и не надо! Ведь съестных припасов у нас достаточно, и с водой мы могли бы, не печалясь, выжидать хотя бы и месяц. Но жажда — это жестокая вещь.
Действительно, изнурительная жажда пустыни, находящейся все время перед глазами, действовала самым подавляющим образом. Взору совершенно не на чем было остановиться: не только холмика, но даже камня не было видно кругом. Эти безбрежные, ровные пески вызывали отвращение и доводили до болезненного состояния, носящего название «болезнь пустыни». Невозмутимая голубизна неба и желтизна бесконечных песков в конце концов наводили ужас. Казалось, сам знойный воздух дрожит над раскаленной добела печью. Эта спокойная беспредельность приводила в отчаяние, уже не верилось, что она может смениться чем–либо другим: ведь беспредельность — сродни вечности.
Наши несчастные путники, лишенные в эту невыносимую жару воды, начали испытывать приступы галлюцинаций, глаза их широко раскрылись и стали мутными.
С наступлением ночи Фергюссон решил быстрой ходьбой побороть это опасное состояние. Он намерен был походить несколько часов по песчаной равнине не в поисках чего–либо, а просто ради самого движения.
— Пойдемте со мной, — уговаривал он своих спутников. — Поверьте мне, это принесет вам пользу.
— Для меня это невозможно, — ответил Кеннеди, — я не в силах сделать и шага.