— Правда ли, что они заняты подготовительными работами для перемещения земной оси?
— Это, — ответил Дж. Т. Мастон, — составляет часть тайны, которую я обязался хранить, и потому я отказываюсь отвечать.
— Не угодно ли вам в таком случае сообщить комиссии результаты своей работы, чтобы комиссия сама решила, можно ли дозволить Компании выполнять свой проект?
— Нет, не угодно! Я не стану их сообщать вам! Я их лучше уничтожу. Моё право свободного гражданина свободной Америки — не сообщать никому о результатах своей работы.
— Но если это ваше право, мистер Мастон, — сказал председатель Джон Х. Престис строго, как будто он говорил от лица всего мира, — то, может быть, ваш долг сейчас, ввиду всеобщего волнения, сказать всё откровенно и положить конец смятению народов?
Дж. Т. Мастон не считал этого своим долгом. Он считал, что у него один долг — молчать, и продолжал молчать.
Несмотря на увещания, уговоры и даже угрозы, члены Комиссии по расследованию ничего не добились от человека с железным крючком вместо правой руки. Нельзя, никак нельзя было и предполагать, что под гуттаперчевым черепом может таиться столько упорства.
С тем Дж. Т. Мастон и ушёл. Нечего говорить, что миссис Эвенджелина Скорбит не могла нахвалиться его доблестным поведением.
Когда стало известно, чем закончился допрос Мастона в комиссии, общественное негодование стало принимать формы, поистине угрожающие безопасности отставного артиллериста. Давление общественного мнения на высших сановников федерального правительства и вмешательство европейских делегатов так усилились, что государственный секретарь Джон С. Райт счёл нужным потребовать у правительства права действовать manu militari[40].
Вечером 13 марта Дж. Т. Мастон, погрузившись в цифры, сидел в своём кабинете в Баллистик-коттедже, как вдруг затрещал телефонный звонок и послышался дрожащий от волнения голос.