— Нѣтъ! — удивительно сухо отвѣтилъ тотъ.
— Такъ, значитъ, у тебя не измѣнились взгляды? А я думалъ, что теперь, когда прошло уже столько лѣтъ, у тебя найдется мѣстечко для другой точки зрѣнія и что наконецъ твоя...
— Молчи! — вспыхнулъ Францъ Зандовъ, — не называй мнѣ имени! Прошлое для меня не существуетъ... не должно существовать! Я похоронилъ его въ тотъ моментъ, когда покинулъ Европу.
— И всякое воспоминаніе о немъ?
— Да, и воспоминаніе! И я не желаю, чтобы другіе когда либо напоминали мнѣ объ этомъ прошломъ! Ты не разъ дѣлалъ попытки къ этому въ своихъ письмахъ, и я думалъ, что моего уклоненія отъ отвѣта относительно этого было достаточно. Къ чему же ты опять возвращаешься къ этому вопросу? Неужели ты хочешь мучить меня? Или, — тутъ Францъ окинулъ брата угрожающимъ, пронизывающимъ взглядомъ, — въ основѣ этого лежитъ какое либо иное намѣреніе?
— Почему бы и нѣтъ? — слегка пожалъ плечами Густавъ. — Я спросилъ лишь въ своемъ собственномъ интересѣ, и, думаю, тебѣ онъ понятенъ, разъ мы въ разговорѣ коснулись вопроса о наслѣдствѣ.
— Конечно! Я вижу, ты сталъ удивительно практиченъ! Тѣмъ лучше для тебя: по крайней мѣрѣ тебѣ не придется учиться этому, какъ это долженъ былъ сдѣлать я. Немало денегъ стоило мнѣ ученье.
Густавъ вдругъ сталъ серьезенъ и, положивъ руку на плечо брата, произнесъ:
— Да, видимо это ученье стоило тебѣ немало! Вѣдь оно сдѣлало тебя совсѣмъ другимъ человѣкомъ! Я не нахожу теперь въ тебѣ ни одной черточки изъ того, чѣмъ ты былъ въ Европѣ.
— Ну, и слава Богу! — горько засмѣялся Францъ. — Теперь не осталось ничего отъ того мягкосердечнаго глупца, который желалъ добра всему міру, который вѣрилъ всѣмъ и каждому и въ концѣ концовъ принужденъ былъ расплачиваться за это, какъ за преступленіе. Кому, какъ мнѣ, слѣпое довѣріе къ людямъ стоило чести, счастья и всего существованія, тотъ стремится справиться съ ними и съ жизнью инымъ способомъ. Но теперь ни слова о прошломъ! Оставимъ его въ покоѣ!