— Если ты не догадываешься объ этомъ, то прочти по этому лицу; можетъ быть, тогда тебѣ станетъ ясно, къ кому относится то сходство, которое ты искалъ въ немъ. Правда, я обманулъ тебя, долженъ былъ обмануть, такъ какъ ты отклонялъ всякую возможность соглашенія съ тобою. Тогда я ухватился за послѣднее средство и самъ привезъ Фриду сюда. Я надѣялся, что въ тебѣ постепенно разовьется чувство, которое опять согрѣло бы твое полузамерзшее сердце; я расчитывалъ, что въ концѣ концовъ у тебя опять зародится мысль, что та по­сторонняя дѣвушка, къ которой тебя такъ властно влекло, имѣетъ право на твою любовь. Увы! это не удалось, все от­крывается предъ тобою внезапно, неожиданно. Но посмотри на эти черты; вѣдь это — твои! Ты долгіе годы страдалъ отъ тяжелаго, мрачнаго безумія и заставилъ ни въ чемъ неповинное дитя искупать прегрѣшеніе своей матери. Ну, такъ пробудись же наконецъ отъ своего безумія, открой объятья... своему един­ственному, своему отвергнутому ребенку!

За этими словами наступила долгая, тяжелая пауза. Францъ Зандовъ пошатнулся; одно мгновеніѳ казалось, что онъ упадетъ, но онъ остался стоять. Его лицо страшно подергивалось, изъ его груди со стономъ вылетало порывистое дыханіе, но онъ не сказалъ ни слова.

— Фрида! — мягко произнесъ Густавъ. — Пойди къ своему отцу!.. видишь, онъ ждетъ этого...

Онъ потянулъ ее впередъ и намѣревался подвести къ сво­ему брату, но тотъ внезапно овладѣлъ способностью рѣчи. Онъ сдѣлалъ движеніе, словно желая оттолкнуть отъ себя прибли­жавшуюся къ нему дѣвушку, а затѣмъ глухо и сурово сказалъ:

— Назадъ! Такъ легко вамъ еще не дастся побѣда. Те­перь я насквозь вижу всю комедію.

Фрида вздрогнула; она высвободилась изъ рукъ своего за­щитника и медленно стала отходить назадъ, къ дальнему краю бесѣдки.

— Комедію? — оскорбленно произнесъ Густавъ. — Францъ, какъ можешь ты такъ говорить въ подобный моментъ?

— А что же тутъ иное? — разразился Зандовъ старшій. — Какъ называешь ты ту пошлую скоморошью игру, которую ты инсценировалъ за моей спиной. Значитъ, въ теченіе цѣлыхъ недѣль я въ своемъ домѣ былъ окруженъ ложью и обманомъ? И Джесси вовлекли въ это — вѣдь безъ ея согласія все это было бы невозможно! Всѣ вы составили заговоръ противъ меня! Ты... — онъ обернулся къ Фридѣ, словно на одну ее желая из­лить весь свой гнѣвъ, но въ этотъ же моментъ встрѣтился съ глазами дѣвушки, и слова замерли на его устахъ. Онъ помолчалъ нѣсколько секундъ, а затѣмъ продолжалъ съ горькимъ презрѣньемъ: — навѣрно тебѣ нарисовали, какъ соблазнительно имѣть отца, который можетъ оставить тебѣ въ наслѣдство бо­гатство и создать тебѣ блестящее положеніе? Ради этого ты путемъ лжи вторглась въ мой домъ. Но то, въ чемъ я по­клялся, покидая Европу, останется неизмѣнно. У меня нѣтъ ребенка, я не желаю имѣть его, даже если законъ хоть де­сять разъ присудитъ его мнѣ! Удались назадъ за океанъ, туда, откуда ты явилась. Я не хочу быть жертвой обмана.

— Вотъ этого-то я и опасался! — тихо произнесъ Густавъ и обратился къ молодой дѣвушкѣ: — Фрида, разбуди же въ немъ отцовское чувство! Видишь, меня онъ не слушаетъ, тебя же онъ долженъ выслушать. Такъ говори же! Развѣ ты не чув­ствуешь, что зависитъ отъ настоящей минуты?

Но Фрида молчала; она даже не раскрывала своихъ судо­рожно сжатыхъ губъ. Она тоже была мертвенно-блѣдна, но на ея лицѣ виднѣлось то же самое выраженіе мрачнаго упорства, которое искажало черты ея отца.