Джесси очевидно всецѣло была расположена къ милости — объ этомъ сказали Густаву ея глаза, прежде чѣмъ ея уста вымолвили это. Зандовъ съ бурной радостью вскочилъ съ колѣнъ, и помилованіе было дано ему самое полное и въ смыслѣ обычныхъ формальностей не оставлявшее желать ничего большаго.

Черезъ полчаса онъ и Джесси вошли въ комнату Фриды, гдѣ Францъ Зандовъ все еще находился со своей дочерью. Гу­ставъ взялъ Джесси за руку и, подойдя къ брату, торжественно произнесъ:

— Францъ, во всемъ моемъ безсмысленномъ планѣ было по крайней мѣрѣ одно разумное, даже очень разумное обстоятель­ство. Да, да, моя маленькая Фрида, не гляди на своего дядю и на свою будущую тетю столь удивленно — это какъ разъ „вещи, въ которыхъ ты ничего не понимаешь“. Мы при помощи своего обоюднаго остроумія выкопали это „разумное“ и имѣемъ честь представиться въ качествѣ жениха и невѣсты.

XIII.

На слѣдующее утро послѣ кофе оба брата удалились въ ка­бинетъ старшаго изъ нихъ и были тамъ одни. Францъ Зан­довъ сидѣлъ за письменнымъ столомъ, и на его лицѣ лежало выраженіе, уже долгіе годы не появлявшееся на немъ, а именно отблескъ счастья его прошлыхъ дней; но его чело все же было слегка омрачено, когда онъ обратился къ сидѣвшему противъ него брату со слѣдующими словами:

— Такъ ты дѣйствительно хочешь покинуть меня и увезти отсюда Джесси въ Германію? Я надѣялся, что теперь, когда дочь Клиффорда дѣлается твоею, ты исполнишь его горячее желаніе и станешь его преемникомъ въ дѣлѣ. Изъ-за этого тебѣ вовсе нѣтъ нужды совершенно отказываться отъ своей дѣятельности журналиста — вѣдь вся дѣловая обуза осталась бы, какъ и прежде, на моихъ плечахъ. Печать здѣсь, въ Америкѣ, болѣе сильна и вліятельна, чѣмъ ваша; ты здѣсь най­дешь болѣе свободное и значительное поле для своей дѣятельности, нежели на родинѣ. Подумай объ этомъ!

— Это не требуетъ никакихъ размышленій, — рѣшительно произнесъ Густавъ. — Весь свой интересъ и всю свою работо­способность я могу посвятить лишь одному дѣлу, быть же купцомъ и журналистомъ... нѣтъ, это невозможно. Какъ ни велико здѣсь поприще для духовной дѣятельности, я все же всѣмъ своимъ существомъ принадлежу своей родинѣ и только тамъ могу работать, какъ нужно. Что же касается нашего компаньонства, то вѣдь врядъ ли мы могли бы мирно жить другъ съ другомъ. Я былъ въ силахъ носить въ теченіе нѣсколькихъ недѣль маску подчиненности и молчать на все, такъ какъ ради Фриды не хотѣлъ доводить дѣло до разрыва между нами. Но теперь, Францъ, я считаю себя обязаннымъ сказать тебѣ откровенно, что вся твоя дѣловая практика, весь образъ твоей коммерческой дѣятельности никогда не позволили бы мнѣ ра­ботать совмѣстно съ тобою. Вѣдь эта твоя дѣятельность при­вела тебя къ близкой связи съ Дженкинсомъ, ну, а это уже достаточно говоритъ за себя.

Францъ Зандовъ не вспыхнулъ гнѣвомъ, какъ непремѣнно сдѣлалъ бы раньше при подобномъ заявленіи, но на его лбу появились еще болѣе глубокія морщины.

— Ты смотришь на вещи и обстоятельства со своей точки зрѣнія, а я — со своей. Правда, твоя профессiя предоставляетъ тебѣ полную свободу дѣйствій и взглядовъ, я же нахожусь въ кругу всевозможныхъ взаимно враждебныхъ интересовъ и не все­гда могу выбирать для себя средства. Человѣкъ рѣдко бываетъ господиномъ обстоятельствъ. Я хотѣлъ бы, чтобы не су­ществовало между мною и Дженкинсомъ общаго дѣла, но такъ какъ это уже произошло, то я не могу избавиться отъ него.

— Ты дѣйствительно не можешь? Неужели нѣтъ никакого пути для этого?