Брат Умэ-тян спал прямо на цыновке, подложив под голову подушку, набитую бобовой шелухой. И мама тоже спала. Вот уже несколько дней, как ей стало совсем плохо; ночью она часто жалобно стонала и всхлипывала.
Умэ-тян с трудом дотянулась до руки Тэйкити. Он сразу же проснулся и, увидев лужицу, взял тряпку - остатки изодранного на днях собаками халата - и вытер цыновки. Но мать продолжала лежать в постели. Это было необычным для неё: она всегда поднималась раньше всех. Тэйкити подсел к её тюфяку. Лицо матери пылало нездоровым румянцем.
- Мама, мамочка! - тихо окликнул её Тэйкити.
Она с трудом приподняла опухшие веки и посмотрела на сына тяжёлым, затуманенным взором.
- Воды… - с трудом сказала мать.
Она попыталась приподняться, но тут же снова легла и закрыла глаза.
Тэйкити молчал. Он смотрел на мать, и ему казалось, что её маленькое лицо стало ещё меньше, дыхание у неё было прерывистое, в горле что-то булькало.
Тэйкити бросил взгляд в сторону сестрёнок Фуми и Умэ. Фуми спала, спрятав голову под рваным одеяльцем. Умэ, приоткрыв рот, прижалась щекой к своей любимой глиняной куколке. Бледная кожа на осунувшемся личике Умэ-тян словно просвечивала.
В комнате было тихо. За окном продолжал идти дождь. Ветер врывался в комнату сквозь дыры в бумаге на окнах и входной двери. В углу над нишей обвалилась штукатурка, отверстие было заткнуто соломой; она тоже пропускала ветер.
«Чем же их покормить сегодня! - подумал Тэйкити. - Вчера ночью ничего не удалось собрать… ничего, кроме одной банки с остатками паштета. Но его оказалось на дне слишком мало, а кожура бананов была испачкана табачным пеплом. Если мама заболела и не пойдёт стирать бельё, то в доме сегодня не будет никакой еды.