Репин никогда не удивляется — должно быть, считает, что это ниже его достоинства. Не удивился и на этот раз — подсел к столу, уверенным, без грубости, жестом отодвинул Стеклова, недостаточно быстро уступившего ему место, и стал писать.
Когда совет кончился и ребята разошлись, Екатерина Ивановна стала перелистывать лежащий на столе протокол, и я увидел, что брови ее поднимаются все выше. «Ошибок насажали, видно, грамотеи», — мельком подумал я, с наслаждением закуривая.
— Д-да-а, — сказала Екатерина Ивановна. — Да-а, — повторила она и протянула тетрадку Алексею Саввичу.
Он посмотрел — и у него тоже высоко всползли седеющие лохматые брови.
— Гм!.. — произнес он. — Гм!..
— Да что там?
Я взял у него из рук тетрадь и прочел: «Богдащоричи: беврый одвят тефувид бо гдочорой, рдовой бо трову, дведий бо чегдщике…»
Почти весь протокол, кроме первых двух страниц, коряво исчерканных рукой Стеклова, состоял из этой тарабарщины.
— Что же это, насмешка? Издевательство? Что все это значит? — растерянно спросила Екатерина Ивановна.
— Это не просто набор букв, — сказал Алексей Саввич. — Тут есть какая-то система. И писал он быстро.