Я взял Костика за руку и вывел вон.
…Репин больше не подходил ко мне в тот день. Но все время я чувствовал на себе его взгляд — сосредоточенный, вопрошающий. Что ж, хорошо. Пусть снова и снова обдумывает наш утренний разговор. Это начало. Если мое презрение задело его — это хорошо. Значит, он жив.
Поздно вечером, когда ребята улеглись, я долго бродил по парку, вдыхал влажный, свежий запах земли, молодой листвы, растущих трав и думал, думал. Вот передо мною двое — Панин и Репин. Оба воры. Один ненавистен всем ребятам в доме — от самого маленького до самого старшего. К другому относятся с уважением, им даже восхищаются. Панин ворует по мелочам, у всех и каждого, он угрюм, необщителен. Репин удачлив: он всякий раз приносит из города полные карманы конфет и денег. Он очень хорош внешне. Он относится к товарищам снисходительно, покровительственно, любит поразить их, порисоваться перед ними. На Панина ничто не действует — ни слово, ни всеобщее презрение. Репин не привык к презрению — оно ударило его, как кнутом.
…Что было самым главным, самым подкупающим в Антоне Семеновиче? Он умел пробуждать человеческое в человеке. Он удивительно умел и увидеть это человеческое и призвать его к жизни.
Парнем шестнадцати лет я попал в полтавскую тюрьму, где и сидел, ожидая решения своей участи, когда меня вдруг вызвали к начальнику тюрьмы. Я вошел и остановился у порога. Кроме начальника, в комнате был незнакомый человек в потертой шинели, с башлыком на плечах. Оба посмотрели на меня — начальник холодно щурился, глаз другого я не мог разглядеть за поблескивающими стеклами пенсне.
— Фамилия, имя, отчество? — спросил начальник.
— Разрешите мне, товарищ, — перебил его незнакомец. — Так это ты и есть Семен? Давай познакомимся. Я Антон, а отец мой был тебе тезкой.
— Стало быть, вы Антон Семенович?
— Совершенно верно. Охочусь вот за такими молодцами, как ты. Кто в тюрьмах отсиживается, кто на улице дурака валяет — что это за жизнь? Короче говоря — поедешь со мной?
— Я бы поехал, только кто ж меня из тюрьмы отпустит?