— Антон? — насторожился Бурун.
— Не Антон — я. Хватит!
— Ого!
— Жевелий, Гуд и все вы — спать!
— Да ты что, Семен? Смотри ты, благородный нашелся!
— Прекрати игру! Что выиграл — хлопцам. Не имеем мы права измываться над Антоном!
— А я что — с ним играю? Ему-то что. Или ты к нему в адвокаты записался?
— Еще раз говорю: прекрати!
— Да иди ты… — начал Бурун — и не договорил. Лицо у меня, что ли, было уж очень бешеное, только он поперхнулся и сказал угрюмо: — Ладно… кончили…
Нет, человек чувствует доверие не только в теплом, душевном разговоре — чувствует и в гневе, в резком, беспощадном слове. Гнев Антона Семеновича, его презрение всегда были так искренни и человечны, что пробуждали самое заветное, самое человеческое и в нас. Даже самые ленивые и тупые понимала сколько же сердца надо нашему воспитателю, сколько он тратит на нас, сколько себя отдает — для чего? Только для того, чтобы мы стали людьми и жили как люди.