— А на станцию, на станцию-то? — теребили меня со всех сторон.
— Суржик, распорядись.
— Самому мне?
— Зачем самому? На кого же ты дом оставишь? Ты главный дежурный сегодня. Пошли кого-нибудь. Да вот хотя бы… Репина хотя бы. Он, кажется, свободен?
Суржик приоткрыл рот, втянул голову в плечи, оглянулся кругом, откашлялся… Он старался хоть немного, хоть на минуту оттянуть время. Но делать было нечего. И вот я и стоявшие вокруг ребята имели удовольствие слышать, как Виктор Суржик, слегка заикаясь, отдает приказание Андрею Репину:
— Слушай, Репин… это самое… Возьми троих, какие тебе снадобятся… и на станцию… за этим… самым… чего привезли.
Репин выслушал молча, опустив глаза и слегка раздув ноздри. Плотнее сжал губы. Наверно, ему хотелось осадить Суржика, а может быть, и засмеяться. Но и ему ничего другого не оставалось делать: дослушав это нескладное приказание, он молча повернулся и пошел — исполнять.
Гости разместились за тремя столиками в нашей столовой — вместе с вожатым их было как раз двенадцать. Дежурные носились как угорелые от кухонного окошка к столам и обратно: то им казалось, что не хватает хлеба, то — за добавкой супа, то вдруг понадобилось в солонку, и без того полную, подсыпать соли.
— У вас баскетбола нет? Значит, хорошо что баскетбольные корзинки? — спрашивал маленький круглолицый пионер с ярко-розовыми, забавно оттопыренными ушами.
— Мяч есть. А корзинка никуда: обруч ломаный. Да мы в мастерской… — храбро стал объяснять Подсолнушкин и вдруг на полуслове запнулся.