— Ты, я вижу, Джека Лондона начитался. Так вот что я тебе скажу: эту свободу я испытал. Я прошел путь еще похуже и позапутанней, чем многие из вас. Я знал эту твою свободу — и ни за что, слышишь, ни за что не возвратился бы к ней. Это свобода животного, свобода зверя, а не разумного существа. Я имею право так говорить. Понял?
Он не ответил. Мы молча дошли до нашей Березовой поляны.
25
Семья Екатерины Ивановны
Приглядываюсь к Екатерине Ивановне. Все больше она мне по душе.
Чехов говорил: «Уметь любить — значит все уметь». Екатерина Ивановна все умеет, и ей ни с одним из ребят не трудно, потому что она любит.
Любовь и дружба — это не бессчетные объятия, поцелуи и нежные слова. Дружба — в доверии, в уважении к человеку. Вот Антон Семенович нам доверял по-настоящему. И не в том дело, что он доверил вчерашнему головорезу сначала пятьсот рублей, а потом две тысячи. Нет, главное — тебе доверяли болеть и отвечать за общие цели, общие наши дела.
Екатерина Ивановна не знала Антона Семеновича, никогда не видела его, но поступала она так же, и это было очень важно для меня. Ведь до сих пор я знал только один педагогический коллектив — тот, что был в колонии Горького, а потом в коммуне Дзержинского. Теперь я встретился с новыми людьми, новыми учителями и видел — они различны, несхожи их характеры, но в отношении их к детям есть одно главное, общее — уважение, доверие и твердая вера: в каждом есть свое зерно. Не видишь сразу — ищи.
— Помните, Семен Афанасьевич, — сказала мне Екатерина Ивановна, — у Горького Васька Пепел говорит: «Все, всегда говорили мне: вор Васька, воров сын Васька… я, может быть, со зла вор-то… оттого я вор, что другим именем никто, никогда не догадался назвать меня»… Это очень верно! Нельзя человеку привыкать к тому, что он плох. Стоит ему в этом утвердиться — все пропало.
Я мало знал о жизни Екатерины Ивановны и стеснялся расспрашивать. Но вот однажды к нам во двор зашел человек лет под сорок, с рюкзаком за плечами. Я как раз был во дворе с группой старших ребят. Мы невольно прекратили разговор и вопросительно смотрели на незнакомца. Лицо обветренное, брови выгорели, рюкзак — тоже. Одежда и сапоги запылены, и кажется — он пришел издалека, пыль на нем не только та, что пристала по пути от станции к нашему дому, — пыль многих дорог.