Мы идем по мосту. Под ним струится Нева. Останавливаемся, смотрим вниз. Долго, без конца, можно смотреть на пламя костра и на бегущую воду. Потом я перевожу глаза на Костика — лицо у него серьезное, сосредоточенное. Он тоже смотрит в воду. О чем он думает?
— Пойдем, — говорю я.
Снова шагаем: я — один шаг, Костик — два. Минуем мост, идем по набережной. Слева Нева, справа решетка Летнего сада. Вглубь сада убегают белые статуи, переливается на солнце листва деревьев. Безлюдно. Может, потому, что час еще ранний?
— Смотри, Костик: во-он там памятник… Я не успеваю договорить.
— Памятник! Памятник! — Костик вырывает руку и бежит вперед по дорожке.
Подойдя, не нахожу на его лице и тени прежней задумчивости — оно все в движении, в улыбке, которая светится в глубине глаз, и на губах, и в ямочке на щеке. Обеими руками Костик ухватился за ограду, приподнялся на цыпочки; его голос и смех раздаются, кажется, на весь сад:
— Гляди! Гляди! Журавль! И лиса! С хвостом! Ой, какая! Папа, гляди — петух! А это кто? Это кто смешной? Обезьяна? Чего она делает? Папа, Леночку приведем сюда? Папа, Леночку!
Мы глядим и не можем наглядеться, так все это хорошо и весело — и звери, и птицы, и сам Крылов, грузный, спокойный, добрый и насмешливый, — настоящий дедушка.
— Костик, пошли!
— Погоди! Еще посмотрим немножко.