— А вы попробуйте, попытайтесь. Я раз видел, как вы выпиливали рамку, у вас это очень хорошо получалось. А здесь, в сущности, то же самое. Вот, взгляните…
Панин с сомнением поглядывает на Владимира Михайловича. «Уж так ты и смотрел, как я выпиливаю!» — написано на его лице.
— Нет уж, вы обещали попробовать, — убедительно повторил Владимир Михайлович.
Я видел — его мысль зацепилась за мальчишку и уже не отпускает его. Он подробно расспрашивал меня о Панине и, выслушав то немногое, что я мог рассказать, произнес почти про себя:
— Надо им заняться. Надо очень заняться, нельзя упускать. И нельзя думать, будто его совсем ничто не трогает. У меня, знаете, когда-то был ученик. Угрюмый, необщительный. Учился средне. А группа была яркая, способная. Я как-то его совсем упустил. И вот в конце года, перед каникулами, он подходит и говорит: «Большое спасибо, Владимир Михайлович!» — «За что?» — «За то, что называли меня по имени. Меня все зовут по фамилии, а вы — по имени!» Да. У меня до сих пор уши горят, когда вспоминаю об этом. Стыдно, знаете…
— Извините меня, Владимир Михайлович, но, боюсь, нашему Панину такая тонкость чувств несвойственна, — сказал я. История показалась мне несколько сентиментальной и, уж во всяком случае, к Панину отношения не имеющей.
По-видимому, мое мнение о Панине разделял и Стеклов.
— Повадился Панин к Владимиру Михайловичу, — сказал он озабоченно. — Владимир Михайлович человек такой… всем верит… А только как бы Панин там чего не свистнул…
— Не люблю, — сердито сказала Екатерина Ивановна, прежде чем я успел ответить, — не люблю, когда привыкают думать о человеке худо! Человек — не вещь. Он растет, меняется. Панин видит, как к нему относится Владимир Михайлович, и ничего у него не возьмет.
Сергей из вежливости не возразил, только помычал себе под нос, но я стал замечать, что, когда Панин шел провожать Владимира Михайловича, с ними непременно увязывался кто-нибудь из отряда Стеклова — Лобов, Леня Петров или еще кто из малышей. Разумеется, ничего не подозревавший Владимир Михайлович не возражал против этого, а Стеклову, видно, так было спокойнее.