Она понимала во всем этом куда больше меня, и без нее я, конечно, многое упустил бы. Она по-товарищески, умно и ненавязчиво помогала мне разбираться в сложных и новых для меня в ту пору вопросах.
— Я думаю, школьные программы еще будут всерьез пересматриваться, — говорила она. — И доработать в них многое надо. Посудите сами, Семен Афанасьевич, вот я — словесник. Что же я по программе должна рассказать ребятам о Пушкине? Слушайте: «Пушкин как идеолог передового, капитализирующегося дворянства 20-х и 30-х годов, переживавшего политические колебания под давлением николаевской реакции». А где-то в примечаниях — «художественная значимость произведений Пушкина»! Как будто «художественные достоинства» лежат в каком-то особом ящичке, отдельно от всего облика поэта, от его творчества! Но где же тот единственный, живой Пушкин, которого мы любим, — великий поэт, великий народный певец? И ведь так получается с каждым писателем! А история? Если ее преподавать в точности так, как требует программа, ребята не будут знать ни важнейших событий и фактов, ни хронологии. Они только и затвердят, что «Екатерина — это продукт» и «Петр — это продукт», а охарактеризовать толком ни Петра, ни Екатерину не смогут. Понимаете, тут есть большая опасность: станешь точно следовать программе — и начнешь вместо живой, интересной исторической науки излагать ребятам отвлеченную схему. Нет, Семен Афанасьевич, помяните мое слово — дойдут до этого руки, и все изменится. Только мы не имеем права сидеть и ждать, мы должны, что возможно, исправлять и дополнять сами.
Признаюсь, сам я до этого не скоро бы додумался. Я был очень далек от того, чтобы критиковать наркомпросовские программы. Я просто хотел усвоить их, хотел знать, в какой группе что проходят. Софья Михайловна заставила меня посмотреть на дело серьезней, и я только потом оценил по-настоящему, как это важно. Был у нее этот дар — видеть вещи и в глубину и со всех сторон.
Незадолго до начала занятий совет детского дома решил, что каждая группа должна принять-свою классную комнату под полную ответственность, содержать все в целости и чистоте.
Во второй группе старостой выбрали Васю Лобова, в третьей — Петю Кизимова: обоим впервые поручали такое ответственное дело («Пора за ум взяться», — сказал Жуков); старостой четвертой группы был Любимов, пятой… Репин. На этом настоял Алексей Саввич.
— Не поладит он с ребятами… — начал было Жуков.
— Вот так мы до скончания века и будем говорить «не поладит, не выйдет»? Я не согласен! — возразил Алексей Саввич.
Он провел в каждой группе собрание.
— Сдаем вам новые парты, стол, стул, доску, окрашенные стены и натертые полы без единой щербинки, — говорил он. — Смотрите, чтоб к концу года все было так же.
— А у нас щербинка! Вон, глядите, у двери! — закричал Петька.