— Хвалю! Хозяйственно! — серьезно сказал Алексей Саввич. — Осмотрите всё до тонкости, и точно всё запишем, чтоб в конце года зря не цепляться.
Каждый староста придирчиво осмотрел в своем классе каждый угол и каждую половицу. Недочетов почти не было, разве что какая-нибудь щербинка в двери, едва заметная неровность на доске, но и это бралось на заметку. И Алексей Саввич повторял:
— Смотрите, чтоб весной все было в точности так же!
В последних числах августа мы простились с Гансом и Эрвином. За ними приехал пожилой человек, на котором мешковато сидел полувоенный, защитного цвета костюм — юнгштурм. Лицо у него было умное, строгое, но усталое. Разговаривая, он часто прикрывал глаза, словно на минуту уходя куда-то и отдыхая от всего, что шумело вокруг. Это был Ленцер, один из воспитателей интернационального детского дома в Ленинграде, — там теперь должны были жить наши друзья.
И Ганс и Эрвин хотели остаться у нас, и это казалось мне разумным. Но Ленцер объяснил, что там мальчикам легче будет учиться: здесь незнание языка окажется слишком большим препятствием. Мы проводили их до станции. Ганс долго жал руку Репину и повторял, мешая русские слова с немецкими:
— Пиши! Не забудь!
— Как же забыть? Я приеду! — волнуясь, ответил Андрей.
— Вы к нам приезжайте! — наперебой говорили ребята.
Мы долго смотрели вслед уходящему поезду. А Петя Кизимов, всегда мысливший конкретно, сказал:
— Теперь мы знаем, для чего собирать интернациональные пятачки…