— Семен Афанасьевич, это лица официальные, как же не пустить? Где у нас такое право?
— У нас только одно право и одна обязанность — думать о ребятах! — Я впервые сердился на нее и не мог, да и не хотел этого скрывать.
Продолжать разговор мы не могли — к нам шли по двору Татьяна Васильевна и высокий, сухощавый человек, очень тщательно и аккуратно одетый, в пенсне из узких прямоугольных стеклышек.
— Познакомьтесь, пожалуйста, — представила Ракова. — Это Петр Андреевич Грачевский. Он пишет большую работу, посвященную исследованию эмоциональной сферы несовершеннолетних, отклоняющихся от нормы в своем поведении. Сегодня мы побываем на уроках, а завтра начнем обследование.
— Местом обследования, — сказал Грачевский бесцветным, шелестящим, как бумага, голосом, — должна служить комната, по возможности имеющая характер семейной обстановки, настраивающая тем самым на интимный лад.
— Мы предоставим вам учительскую, — сказала Софья Михайловна. — Дети знают эту комнату и привыкли к ней.
Она уже хорошо изучила меня и, как всегда, осторожно и незаметно пришла мне на помощь. Все переговоры с педологами она взяла на себя. Разговаривала сдержанно, суховато — я бы так не мог. Это бумажное шелестение, длинные, гладкие фразы, до смысла которых надо было продираться сквозь дебри мудреных, неживых слов, сперва доводили меня до отупения, а потом я начинал ощущать, как в груди глухо накипает нечто другое, уже совсем непозволительное.
На первой же перемене в учительскую заглянул Сергей Стеклов и поманил меня. Я вышел в коридор.
— Семен Афанасьевич, — сказал Сергей, отводя меня к окну, — если опять Павлушку признают каким-нибудь не таким и скажут отослать…
Я привык видеть его всегда спокойным. Он был одним из надежнейших моих помощников, а сейчас голос его срывался. Он тревожно заглядывал мне в глаза.