— Не выдумывай, Сергей. Каким бы Павлушку ни признали, никому я его не отдам.
— А вдруг, Семен Афанасьевич…
— Говорю тебе, никуда вы не поедете.
— Семен Афанасьевич, уж один раз… — Он не договорил, еще раз пытливо посмотрел мне в глаза. — Ну ладно, — сказал он со вздохом. — Боюсь я…
Среди ребят не было ни одного, который не проходил бы по нескольку раз педологического обследования. «Ушлют», «переведут», «скажут — дефективный» — то и дело слышал я в течение дня. А вечером ко мне пришел Жуков:
— Семен Афанасьевич, нельзя ли меня освободить? Не могу я…
И этот, как Стеклов, удивил меня. Если есть натуры открытые, если есть люди легкие, простые и доброжелательные, то таким был Жуков. К нему каждый поворачивался своей доброй стороной, его у нас любили все. Его уважал Король, с ним считался Репин, перед ним преклонялись малыши. Он был неизменно справедлив и немалые свои обязанности нес легко. Никогда он не кричал, не горячился, только черные глаза его становились особенно серьезными, на некрасивое скуластое и губастое лицо словно тень находила, и мы уже знали: Саня чем-то недоволен или озабочен.
Вот он сидит передо мной, на себя не похожий: зубы стиснуты, брови свело к переносице, и говорит он, не поднимая глаз. В нем даже появилось какое-то сходство с Колышкиным и Коробочкиным — самыми хмурыми людьми в нашем доме.
— Освободить от чего? От обследования?
— Да. Семен Афанасьевич, я вам никогда про это не говорил… Не почему-нибудь, просто не люблю вспоминать…