Глухо, медленно он стал рассказывать, как жил два года назад в подмосковном детдоме.
— Мучили нас там этими обследованиями с утра до ночи. Мы входить боялись в этот кабинет. С полу до потолка диаграммы какие-то, круги, стрелки, ничего не понять. Девочки почти все плакали. Да и нам тошно. Правда, как будто мы лягушки, а не люди! Сперва всякие задачки, загадки — ну, я с этим справлялся. Картинки показывали уродские: «Какая тебе нравится?» — «Никакая не нравится». — «А почему?» А чего там может нравиться — всякое безобразие нарисовано, и рожи у всех безобразные. А один раз педолог мне говорит: «Я прочитаю тебе рассказ, а ты мне скажи, правильно или нет поступил тот, о ком говорится». И прочитал про парня, который украл у матери кошелек с деньгами. Я говорю: «Неправильно поступил». Тогда он говорит: «Почему?» — «Ну, потому, что украл». — «Ну, и что же, почему неправильно сделал, что украл?» — «Да он же, — говорю, — взял чужое, да еще у матери». — «А почему неправильно брать чужое?» Сто раз я ему говорю: нехорошо, нечестно, а он все свое: почему? Ну, и вот… уж сам не знаю как… — Жуков глотнул, взялся рукой за ворот и с отчаянием договорил: — Схватил я чернильницу да как запущу ему в голову! Тут все к нему кинулись, а про меня забыли. Я — из комнаты и на улицу. Сбежал… Семен Афанасьевич! — Жуков тряхнул головой и посмотрел на меня расширенными глазами: — Семен Афанасьевич, освободите меня! Не могу я!
Назавтра с утра я отослал его в Ленинград, объяснив Софье Михайловне, в чем дело. Она согласилась и велела ему возвращаться последним поездом, хотя обычно у нас не было причин, по которым мы разрешали бы отлучаться с уроков.
А в доме началось обследование.
Ракова и Грачевский отобрали десять ребят разных возрастов и по очереди беседовали с ними у меня в кабинете, который они сочли более подходящим для этой цели, чем учительская.
Грачевский сидел в стороне и вел протокол — считалось, что испытуемый не видит его, не обращает на него внимания. Татьяна Васильевна устроилась на диване, а напротив нее сидел первый из испытуемых — Петя Кизимов.
— Вот я покажу тебе картинки, посмотри их, — слышу я из своей комнаты (акустика у нас отличная, тем более что Гали с малышами нет дома и в моей комнате тихо), — и скажи мне, какая картинка тебе больше всего запомнилась. Какую картинку ты хотел бы взять себе?
Тишина. Я представляю себе, как Петька сосредоточенно рассматривает картинки. Потом он говорит убежденно:
— Никакую не хочу.
Тут же даю себе слово посмотреть эти картинки, из которых Петька не выбрал себе ни одной.