— Я решительно протестую против этого предложения. Не знаю, как вы пришли к такому выводу, но я с ним решительно не согласен.
— Но позвольте… — начинает Ракова.
— Не позволю! — вдруг обрывает ее наша тихая Екатерина Ивановна. — Не позволю! Панин учится в моей группе. Он учится плохо, но он нагоняет, и я не вижу в нем никаких признаков умственной отсталости.
— Совершенно с вами согласен. Я решительно против перевода, — вновь повторяет Владимир Михайлович. — Скажу больше: я этого не допущу. — И вдруг, не удержавшись на этой официальной ноте, говорит с сердцем: — Знаете, у Льва Николаевича Толстого сказано: иногда люди думают, что есть положения, когда можно обращаться с человеком без любви, а таких положений нет. С вещами это можно: можно рубить деревья, кирпичи делать, железо ковать без любви. А с людьми нельзя обращаться без любви, нельзя, понимаете? Как с пчелами — без осторожности. Таково свойство пчел, понимаете? Верно, конечно, вы себя не можете заставить любить, как можете заставить себя работать. Но это не значит, что можно обращаться с детьми без любви, да еще если чего-нибудь требуешь от них. Не чувствуешь любви к детям — сиди смирно, занимайся собой, вещами, чем хочешь, но только не детьми… Не детьми, понимаете?.. Этот мальчик…
У меня наметанный слух. Не дожидаясь, пока Владимир Михайлович закончит фразу, выхожу из комнаты и едва успеваю закрыть дверь, чтоб никто, кроме меня, не увидел за нею темную фигуру. Фигура отшатывается и кидается вон из сеней. В два шага нагоняю ее уже на крыльце.
— Постой-ка, — говорю я, хватая беглеца за рукав. — Ты что там делал?
Панин шумно дышит и отвечает не сразу и невпопад:
— Меня заберут?
— Кто это может тебя забрать?
— Вы меня отдадите? — И вдруг, стуча зубами, трижды произносит на одной ноте, как одержимый: — Я не хочу уходить, не хочу уходить, не хочу уходить…