— Присядь…
Он сел, неловко подобрав ноги под стул; руки тоже сейчас мешали ему: он сунул их в карманы, вынул, положил на колени, потом опустил вдоль тела, да так и остался.
— Надо решить, как мы поступим с Нарышкиным, — сказал я. — Помните, как дело было? В первый день я вам сказал: кто хочет уйти, пусть уходит. Нарышкин захотел уйти. Тебя удерживали, Нарышкин?
Он привстал, но не ответил. Так же как днем, на крыльце, он не поднимал глаз.
— Я тебя спрашиваю, Нарышкин! Тебя кто-нибудь удерживал?
— Нет, — выдавил он наконец, по-прежнему уставясь в пол.
— Что я сказал тебе, когда ты уходил?
Нарышкин вдруг поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза:
— Вы сказали: если заболеешь — приходи, вылечим.
Пришла моя очередь опешить! Сказано-то было совсем иначе: если заболеешь от грязи коростой — желаю, чтоб кто-нибудь тебя вылечил. Но возражать я не стал. Следовало напомнить Нарышкину и ребятам еще кое о чем: