— Ах, самовольно?.. Извини, пожалуйста, я просто не понял. Нет, тогда уходи.
Я снова сажусь и погружаюсь в лежащие передо мной бумаги. Тихо. Даже Колышкин больше не сопит. Удивительно, какой длинной может быть минута тишины. Через минуту я подымаю глаза:
— Ты еще здесь, Глебов? Почему не уходишь?
Будь мы с ним в комнате один на одни, он уже давно произнес бы обязательное в таких случаях: «Я больше не буду». Но сейчас у него язык не поворачивается: как просить прощения при товарищах? Он переминается с ноги на ногу. Скрипит половица — или, может быть, это скрипят его новые башмаки. За окном гудит ветер. На улице сейчас так холодно, так неуютно…
— Семен Афанасьевич… я больше… я не буду больше.
— Не знаю, можно ли тебе верить… Можно ему верить, Стеклов? Вы все его лучше знаете.
— Можно! Простите его. Он больше не будет, — разом говорят Королев, Стеклов, даже равнодушный Суржик.
— Стеклов, он в твоем отряде, ты командир. Ручаешься за него?
— Ручаюсь, — говорит Сергей без особой, впрочем, уверенности.
— Ну хорошо. Только в спальню, Глебов, я тебя не пущу. Снимай башмаки и куртку и ложись вон на мой диван. Тебе свет не помешает? Нам надо еще поработать.